Специально для сайта astroshkola.ru

Лариса Бут

МОЕМУ СЫНУ

 

Пятый управляет первым

 

 

В древней науке астрологии есть важная тема – механизмы судьбы, или цепочка диспозиторов. По натальной карте человека мы можем увидеть многие причинно-следственные связи в его жизни, понять, как одни сферы влияют на другие, определить  основную  цель его бытия. К примеру, ищем главную планету 1 Дома – его диспозитор,  и по тому Дому, где она стоит, понимаем, что определяет смысл жизни личности и какие у нее приоритеты.

Оказалось, что диспозитор моего  1 Дома находится в 5-ом, основной темой которого являются дети, ну, и некоторые другие  области, оставшиеся для меня вторичными. Мудрая наука – астрология…

…Мне кажется, я всю жизнь мечтала только о нем. Ни о каком другом мальчике и ни о какой девочке. А именно о нем. О моем ребенке, моем сыне. Я не знала еще, как долго и трудно буду к нему идти.

Хотя, конечно же, в юности было множество дел и забот, и, как все девчонки, думала о том, ну, том самом, на белом коне –  собирательном образе-грезе нежных дев… Да и других хлопот и событий, чем наполнена яркая молодость, хватало.

Я оберегала свою любовь, хранила, как будто боялась растратить до того момента, когда он, наконец, появится…

…Спасла его в первые  минуты жизни – уверена до сих пор, хотя боюсь вспоминать об этом. Когда он родился, его показали мне, обмыли и положили поблизости, на стол для новорожденных. Врачи, стайкой, склонились надо мной, чтобы помочь в дальнейшем завершении процесса. Я пребывала уже в полном ощущении счастья, хоть до конца еще не понимала: то ли со мной это происходит, то ли опять тот дивный и постоянный сон, который сопровождал меня так долго…

… Я любила его  сильно уже с тех первых мгновений, когда женщина узнает, что она не одна. Помню все… Меня не стало – стали МЫ, появился иной смысл… иной, не знакомый ранее: жить, чтобы был он. Я прислушивалась к нему, чувствовала его, думала о нем теперь уже всегда. Мы разговаривали, гуляли, ели правильное  и полезное, вперемежку с апельсинами и ананасами, которых нельзя было много, но почему-то очень хотелось. Читали вместе книжки про то, как ухаживать за ним, соблюдали режим, взвешивались вдвоем, волновались на приемах у врача. И однажды добрая тетя-доктор по фамилии Лившиц безо всякого УЗИ, послушав своей чудо-трубочкой, ласково, тепло так, по-женски, произнесла: «Ма-а-льчик…» Старая школа. Весь другой мир исчез. Мы стали ждать встречи…

…Это и был главный час моей жизни… И вот он лежит рядом – голенький, мокрый, кряхтит и активно дрыгает своими крохотными ручками-ножками. Врачи надо мной колдуют, я старательно, «на автомате», выполняю все их команды, а мысли мои уже не обо мне. И вдруг – как током! – мгновенно повернула голову направо и вижу, как он, мое только что приобретенное и такое шустрое счастье, лежит совсем на краю стола, и еще один его энергичный подпрыг – и он упадет с высоты на кафельный пол… Мне до сих пор иногда является та картинка, страшней которой нет, и стереть ее ластиком времени пока не получается…

Закричала я, видимо, дико. Акушерка подхватила, положила аккуратно моего малыша и еще укоризненно что-то сказала. Врачи рядом вздыхали про меня: в операционную…

Да, тогда к нам Ангел-Хранитель впервые, наверное, прилетал…

…И началась наша жизнь вместе. А свою ту, до него, я почти и  не помнила. Трудно ли было? Не знаю односложного ответа на этот вопрос до сих пор. Просто, иногда не понимаю, как смогла все пройти… Помню литры ненавистного чая с молоком и  десятки пеленок, травы и купания, гуляния по  два часа на морозе и в любую погоду… А еще – липкую тревогу, предательски обволакивающую, неотпускающую… И страх –  что-то сделать не так… И бесконечные визиты-консультации врачей, которые говорили и советовали разное, а он плакал… Носила часами на руках, прижимая к себе любимый теплый  комочек, вдыхая этот, несравнимый ни с чем, запах маленького родного человечка, самого любимого, самого дорогого… Помню, как впервые,  в пять с половиной месяцев, у него появился насморк и небольшая температура, и я, практически, умерла, оседая по коридорной стенке. А рыжий врач со «Скорой» посоветовал мужу лечить меня, а не ребенка и сочувственно пожал ему руку при уходе. Как же они не понимали, деревянные: моему маленькому сейчас плохо, он плачет, ему трудно дышать! А они стоят, беседуют, спокойные и ненормальные. Тогда я не догадывалась, сколько еще раз мне придется испытать эту «маленькую смерть», когда болел мой малыш.

…Шесть месяцев не спала вообще, один раз только провалилась на два часа во время кормления, а когда  очнулась, испугалась так сильно, что мозг, видимо, дал команду: « бодрствовать!» – вечно… Врачи потом говорили: послеродовой невроз, известны случаи бессонницы до трех лет. Звучало обнадеживающе…

Знакомая расхожая фраза: дети вырастают быстро. Теперь я знаю точно, как относительна категория времени. Это не может быть быстро или медленно, это  – навсегда! Пятый управляет Первым?

…Мое белокурое синеглазое счастье росло и радовало папу и бабушек. Ну и меня, конечно. Только, помимо простой радости,  были другие, более сильные и сложные чувства и эмоции. И инстинкт, все поглощающий материнский инстинкт, сросшийся с бесконечной любовью,  заставлял  прислушиваться по ночам – на цыпочках, не дыша! – к его дыханию;  научил кончиками пальцев и губами, едва прикасаясь к лобику, определять температуру; с другого конца квартиры чувствовать, что он раскрылся и ему холодно; отползать по-пластунски от кроватки после чтения сказки на ночь, боясь, чтоб не скрипнул  пол…

…Чудо мое пошло, заговорило, да так забавно, что впору было продолжение «От двух до пяти» писать. Смешной, озорной, он совсем не догадывается, что все эти годы происходит с его мамой. Ну, что мама, она есть и всегда должна быть… Вон, наклонилась, целует, ласково щекочет сонную мордашку и говорит, задыхаясь: «Сыночек, как же я тебя люблю…» –  «Любись? Сильно любись? Ну ладно, так и быть – зенюсь!»

А когда ему было четыре с половиной года, мы неожиданно попали  «в телевизор». В нашем доме жил и вместе с нами на детской площадке гулял со своей крохой Машей режиссер Саша. И знать бы не знала, что он киношник, если бы однажды не подошел с очень убедительной и, по-своему, профессионально аргументированной просьбой:  времена сейчас непростые, кинодеятели, кто как выживают, вот и он в малых формах кинопроизводства работает. Заказали ему снять рекламу – ролик об одном надежном национальном банке. Сроки поджимают, натуру нашли, все к съемкам готово, а главного исполнителя нет. А нужен, по сценарию, мальчик лет четырех-пяти, славянского типа и чтоб прехорошенький был. Все слагаемые были воедино и налицо – на качелях рядом сидит: возраст соответствующий, национальность несомненная, ну, а насчет внешности…

…В ЦМТ проходила очередная международная выставка. Наш папа-бизнесмен, будучи основным представителем известного немецкого бренда, был участником, а мы напросились. Бродили по просторам выставочных залов, любовались заморскими «всячинами и вкусностями», а иностранные участники экспозиции, по крайней мере, некоторые из них, любовались нами. И периодически из разных «шатров» раздавались возгласы-приглашения и комплименты на английском, немецком или слабо выраженном русском, типа:  «Какой очаровательный ребенок и какая красивая мама!» – или наоборот… В результате прогулки мы вернулись с несколькими пакетами подарков: конфеты, йогурты, печенье и соки радовали воспоминаниями еще недели две. Ребенок, видимо, сделал какие-то выводы. А  Б.Спок  ведь предупреждал родителей: не расслабляйтесь – младенец хитер!

 И вот спустя некоторое время, когда мы гуляли по Старому Арбату, он настойчиво канючил возле каждой палатки, желая то ковбойскую шляпу, то расписную матрешку, то очередную машинку. Мой здравый смысл подсказывал линию поведения – капризы, вседозволенность и избалованность не входили в эту программу. И когда малыш окончательно понял, что уже ничего не добьется и подарки  больше сегодня не «светят», погрустнел… Шел молча, вздыхая, и, наконец, «выдал» – по-детски и искренне: «Ох, ну хоть бы кто-нибудь что-нибудь подарил нам – по поводу красоты нашей неземной!»

Но сейчас он очень скромный…

…Невозможно было отказать соседу-режиссеру, так убедителен он был в своей просьбе, да и симпатичен мне: приятный, интеллигентный, к тому же, хороший, заботливый папа – слабое место всех мамочек. Теперь, спустя годы, это забавно и весело вспоминать. А тогда…

…Наш папа был категорически против. Контраргументы выдвигались слабые, но бил по больному: «Ты что, хочешь, чтоб ребенок заболел? Лето прохладное, погода неустойчивая, а ты собралась его таскать, неизвестно куда, с этими киношниками!» Думаю, ключевым здесь было «киношники». Эта тема давно была ахиллесовой пятой в нашей семье. Любя кино в кинотеатрах, особенно, в дни фестивалей, а потом и дома на видео, он люто ненавидел его в контексте со мной, боясь, что «важнейшее из искусств» уведет жену из семьи и разрушит его счастье. Запретил работать в Госкино, учиться во ВГИКе  и  сниматься, уверяя, что «приличным женщинам там не место». А я и не знаю  (или теперь уже знаю?), почему все так случилось: то ли семью очень хотела сберечь, то ли, и правда, не представляла, как я, не совсем мобильная и не терпящая безалаберности ни в чем, очень ответственная в своей главной роли – мамы, и как я буду ездить на съемки по маршруту Москва-Питер-Одесса-Москва с малышом, и пусть  даже с няней. А о том, чтобы уехать от него, речи вообще не было.  Отказалась, будучи утвержденной на главную роль (позже фильм появился, и снялась в нем одна из самых красивых наших актрис). В общем, не случилось… Хотя и крепость брачных уз это не спасло. Наверное, я больше нужна была своему сыну, чем искусству – предполагаемый (или очевидный!) философский вывод. Пятый управляет Первым?

…Итак, решившись на съемки ребенка в рекламе, покой я потеряла. «Мосфильм», примерки костюмчика «деревенского мальчика», поездки на натуру… Съемки проходили в Подмосковье. Красивейшее место, огромный вековой дуб с мощной, разухабистой, но, удивительно, симметричной кроной, как на картинах русских художников, рядом – речка-ручеек, а специально для съемок построили горбатый бревенчатый мостик. По сценарию, в солнечный летний день мальчик должен был гулять по лесу, резвиться, гоняться за бабочками, перебегать по мостику на другой берег. А потом неожиданно налетал ветер-ураган, тучи чернью заволакивали небо, гремел гром и разражался страшный ливень. Малыш бежал по мокрой траве, сачок улетал в небо и, спасаясь от непогоды, он прятался под могучий дуб. А голос за кадром и титры в конце вещали, что «такой-то национальный банк – защита и опора». Правда, всего три месяца показывали эту рекламу почти  по всем каналам ТВ, а потом «опора» рухнула…

…Рано утром за нами заезжала машина, и мы ехали на съемки. Утро наступало у других, а у меня оно плавно вытекало из ночи. Не спала совсем. Стирала что-то, готовила и распределяла вещи на день, раскладывала по баночкам и разливала по  бутылочкам, наполняла трехлитровый термос кипятком – а вдруг, пригодится! Да пар десять носочков не забыть  –  переодевать после травы, и фен взять – погреть и посушить, и курточку положить – вдруг, похолодает, ну, и книжки, конечно, – в дороге читать,  путь не близкий. В общем, к утру внушительный багаж был готов. И под неодобрительные взгляды папы мы отправлялись «в кино».

Четыре дня нервного и физического напряжения  –  моего, а ребенку было интересно и комфортно в этом веселом приключении! И все – ради трехминутного ролика! К последнему дню съемок силы меня покидали: надо было раз десять переодевать малыша, ловить его на природных просторах, как олененка Бэмби, вырвавшегося на свободу, пытаться помыть руки, накормить, проверить, не вспотел ли или не замерз, носить на руках своего тяжеленького хомяка и стараться еще быть адекватной мамой главного героя. Последнее давалось все труднее. И в самый сложный съемочный день, когда ветродувы  готовились во всю мощь изображать бурю, а доблестные пожарники –  поливать из своих жутких шлангов и «делать» дождь, силы меня, видимо, покинули. Да еще и погода, как назло, в тот день была совсем не жаркой. Московское лето непредсказуемо…

Я металась, ако львица, между режиссером («Саш, давай подождем, пока потеплеет!»), помощниками («Ребята, а вы можете сделать так, чтоб ветер не сильно дул на ребенка?»), даже к девушке-костюмеру приставала («Пожалуйста, давайте подденем под льняные тонкие штанишки еще колготочки – прохладно, а?..») И  все же мне удалось добиться, что тогда ему разрешили сниматься в легких ботиночках, а не босиком.

Ребята-киношники, вся съемочная группа относились ко мне хорошо, а если точнее, сочувственно. Успокаивали, как могли, приободряли, но и шутили… очень…

«Лариса, мы вот, что думаем: а давай снимем потом продолжение этого ролика, ну, вторую часть рекламы, заказчик готов, –  перерыв у них, пьют пиво, распластавшись на траве, ждут, пока технари оборудование перенесут. – Представляешь, это же место, только зимой: лютая стужа, речку сковал мороз, мальчик перебегает через мостик, падает, ползет по тонкому льду, тот трещит под ним и…» Что было дальше в воспаленном фантазийно-пивном мозге помрежа – не знаю. Но, видать, полуобморочность моя остановила его творческий поток… Хохот стоял дикий. Дураки. Что с них взять? Киношники…

Но апофеозом была, конечно, сцена с пожарниками. Моя, не главного героя. Смотрю: готовятся, подкатывают свою адскую красную машину поближе, колбасные шланги тащат, собираются поливать моего ребенка своей холодной водой – дождь изображать! Сжалась вся, виски забились, запульсировали: что делать, чем помочь? Схватила термос с кипятком, подбежала: «Извините, а может, вы вольете это туда, к себе, в цистерну, разбавите, все ж, теплее вода будет…»  Пауза… Я им благодарна. Они не смеялись, а все оставшееся время, наоборот, оказывали разные знаки внимания, поддерживали. Землянику собирали в лесу и в ладошках мне приносили. Жалко, видать, было – мамка-то героя не в себе, малость… Я столько земляники больше никогда не ела – настоящей, пахучей, теплой, с куста…

…Реклама вышла, центральные каналы ее активно показывали. Друзья, близкие и соседи поздравляли, папа оттаял, и сам уже хвастал перед «своими». А спустя несколько дней, во дворе, кто-то из детей спросил у сына: «Ты теперь артист?» – «Нет, –  тряхнул он своей солнечной гривкой, –  я – звезда!»

Кинозвездочка моя родная! С успехом тебя!  Да и маме пошло  на пользу – погрелась в лучиках славы, постройнела еще килограммов на пять за несколько дней, а уж сколько нервов… ну, да это – обычные издержки… Но он и сейчас помнит этот увлекательный летний эпизод из своего, такого еще близкого, детства… Пятый управляет Первым?                                                         

  …Дни рождения мы старались отмечать день в день, не переносить. Я всегда была уверена: у ребенка должны быть яркие воспоминания о детстве, праздники и, особенно, запоминающиеся дни рождения. И, как правило, это удавалось. И детские клубы с веселыми клоунами и артистами, и театрализованные представления с приключениями, и боулинги со спортивными забавами и, конечно, большие вкусные торты со свечами, – все было.

 Но однажды мы болели, и было понятно, что отмечание дня рождения придется отложить. У меня высокая температура, он тоже не здоров, а день рождения завтра… Незадолго до болезни я купила большую мягкую игрушку в виде длинной синей рыбы и много-много разноцветных шаров. И решила ночью, пока он спит, надуть все эти шарики, привязать их к рыбе и внести к нему в комнату. Он проснется утром и – ура! С днем рождения, сынок! И праздничное настроение обеспечено! Так искренне думала я и усердно, до трех часов ночи, надувала тугие шары. Их было много, они были большими, а я, несмотря на болезнь, –  настойчивой и старалась надуть, как можно, сильнее, мне  казалось, так будет праздничнее. Пот лил градом, глаза и горло от напряжения болели, но я одержимо осуществляла задуманный сюрприз. Но неожиданно явилось препятствие – оказалось, сложно перенести огромную разноцветную резиновую гроздь из одной комнаты в другую, дверные проемы не пускали, приходилось что-то отвязывать, а потом восстанавливать обратно это разлетающееся буйство моей фантазии. Наконец, справившись, потихоньку протиснулась и оставила перед его кроватью дивную поздравительную конструкцию – синяя мягкая рыба (он же у меня рыбка – по Знаку Зодиака), а к ней привязаны штук 25 шаров, с моим гриппозным воздухом внутри. По задумке автора, вся эта красота должна была подняться вверх и ждать пробуждения именинника… Но то ли недуг отразился на моих умственных способностях, то ли зря меня физик в школе любил и одни пятерки ставил, но совсем не учла я, болезная, что не гелием они заправлены и летать не обязаны. «Ну, ничего, и так хорошо», –  вконец обессиленная подумала я и пошла спать… Но не тут-то было… Первый взрыв настиг меня на пороге спальни. Сначала  не поняла. Сонный вопрос ребенка отрезвил: «Мама, кто стрелял?» –  «Спи, малыш, все хорошо, тебе приснилось». Через несколько минут повторилось. Прислушиваюсь. Вроде, спит, не проснулся. Лежу в напряжении: что дальше? Еще прошло время. Взрыв… И так до рассвета. А потом сын мне сказал, что такого веселого и, главное, необычного дня рождения у него никогда еще не было! Утром унылые цветные резиновые тряпочки, вперемежку с оставшимися в живых шарами, вяло болтались на рыбешке… Но день рождения удался! Запомнился, уж точно.

…Так мы росли и жили. Моя жизнь стала частью его жизни, а его жизнь – моей. Аденоиды и аллергии, скарлатины и ветрянки, ложные крупы и больницы… А еще непокорная алгебра и английская школа в центре с ее серьезным уровнем… И бесконечные списки-вереницы необходимой для прочтения литературы, и задания на лето, как на пять лет, и книги на английском, и нелюбимые диктанты. К сожалению, тогда мне давалось с трудом осознание того факта, что, если я окончила школу с золотой медалью и мои сочинения Алла Васильевна заставляла регулярно слушать всю учительскую, все это совершенно не означает, что и мой ребенок должен стать мастером эпистолярного жанра… Проблемы были, и ошибки были… Его – в письменных работах по русскому, мои – в нетерпимости и излишней, наверное,  требовательности… Пособия Розенталя и сборники диктантов почти всегда были со мной. Летом, на даче, мучила его всем – согласно школьной, и чуть больше, программе. А на хронический вопрос на все времена: «Кем ты будешь?» –  он часто игриво отвечал: «Учителем ОБЖ! С моей мамой – я уже готовый специалист! Она ж до сих пор бананы кипятком ошпаривает и мандарины с щеткой моет, говорит, что на них портовые грузчики могли пописать…»  Шутник…

Мы вместе ходили на рыбалку на абрамцевские пруды, ездили отдыхать на море и катались на велосипедах на Воробьевых горах, я была свидетелем его мальчишеских тайн и самым восторженным почитателем первых стихов, посвященных – увы! – не мне. Пыталась быть его деликатным редактором и объяснить, что даже в таких чудесных стихах неуместно это сравнение: «…и вы, как алый лепесток прекрасного нарцисса…» И слушать не желал мое скучное, что-де, они, нарциссы, обычно, желтые или белые бывают… А это моя любимая строчка из совсем раннего, декадентского: «…молчком, в уму, я думаю о вас…» Так свежо и непосредственно писал мой семилетний поэт…

… Мы ссорились бурно и мирились, переводили с английского Оскара Уайльда и влюблялись уже вместе в Лермонтова и Ремарка, слушали Вивальди и рэп, смотрели мультики и баскетбол, продолжали штурмовать русскую грамматику и раскрашивали по ночам  контурные карты, с их параллелями и меридианами… Как же я тогда ненавидела географию!

 А еще мы ходили в музеи и театры. И это всегда запоминалось, особенно, мне… Помню, после продолжительной и, видно, утомительной экскурсии по Третьяковской галерее мой проголодавшийся ребенок с удовольствием ел в музейном кафе. На стенах висели известные репродукции, и я, желая закрепить эстетическое наслаждение, приставала к нему с вопросами: «Ну, скажи, кто тебе больше всех понравился, запомнился ярче? Может, Левитан или Куинджи? А из скульпторов кто?» Он посмотрел на меня жалостливо и сказал: «Да все мне понравилось, не переживай… –  брызнул из-под челки лукавым взглядом, – а если честно, больше всего – жульены с грибами и пирожное… очень вкусно!» А на выставке Сальвадора Дали он через час рвался наружу и мечтал о пушкинском музее и о Третьяковке, как о художественном спасении. Подвел меня к табличке-указателю «Выход» и заявил: «А эта картина особо удалась автору! Ма, пойдем…» Не сложились у него, что-то, отношения с испанским сюрреалистом…

 Большой театр с его любимым «Спартаком» и Малый  со всей классикой, детские и музыкальные театры, цирки и кинотеатры, зоопарки и экскурсии, наш Петергоф  и римский Колизей…  А потом он вдруг полюбил Шекспира, прочитал почти всего и однажды поразил меня очень. Я решила сделать ему подарок и купила билеты в известный театр на «Короля Лира». Гениальная трагедия, именитые актеры,  отличные места… Но разочарование было быстрым, и он сам предложил уйти, сказав удивительно точно: «Не хочу портить впечатление от поэзии и эпохи Шекспира!» И я была согласна: артисты в комиссарских кожаных тужурках и с сигаретами в зубах не приближали к английской классике. Потом мы так же солидарно уходили и с других постановок  модных режиссеров, в их вольном прочтении... И хотелось им напомнить слова великого М.Щепкина: «Священнодействуй – или уходи вон!»

А другому великому русскому, историку и философу В.Соловьеву, принадлежит мысль о том, что смысл любви не только в деторождении, но и в преображении. Я и преображалась – училась с ним и у него, росла с ним, взрослела и развивалась. Ведь, требуя от детей, мы сами должны уметь им многое  дать… И, конечно же, любила.

И наступил момент, когда он начал сам много и с интересом читать, покупать книги, серьезно увлекся историей – российской и мировой, а в моих неизбежных, как стихийное бедствие, диктантах уже не писал «сигда» – вместо слова «всегда», а лишь иногда мог допустить небольшое легкомыслие в пунктуации… Мое материнское сердце слегка успокоилось…

А потом – новый этап: многочисленные репетиторы, педагоги, курсы, диаметрально противоположные  концы Москвы и даже области, и надо было возить, кормить, лечить, помогать, проверять, поддерживать – и все успевать. И жуткие часы-вечности ожидания во время вступительных экзаменов…

Надо предложить медикам сделать обследование: провести мониторинг и снять кардиограмму материнского сердца в моменты ее самых главных волнений за ребенка. Думаю, не одну диссертацию можно было бы защитить… И это неправда, что люди с хорошей памятью не бывают счастливы… Я помню все,  и счастлива своей памятью, и почти ничего не хочу из нее терять… Исправить бы многое – свои ошибки, глупости, слабости, пробелы, сделать бы больше и лучше для него, стать бы самой доброй мамой и другом на свете, но… мы так не любим сослагательное наклонение…

…И вот я стою в магазине, у него скоро день рождения. По привычке зашла зачем-то в детский отдел. Изобилие по-прежнему удивляет. Когда он был маленьким, все «доставалось» с трудом, из-за границы или в длиннющих очередях. А он теперь не верит, что за его любимыми бананами серпантином очереди вились.

…Какие тапочки смешные, с разными звериными мордочками, целый мягкий зоопарк в обувном отделе!

«Девушка, выбрали что-нибудь? Эти понравились? Хороший выбор! Какой размер посмотреть?» – дежурно защебетала рядом продавщица.

И когда я машинально обозначила нужный размер, недоумение-испуг расширили ее глаза, и она, почему-то шепотом, пролепетала: «Ой, извините, а «тигрят» 44-го размера не бывает…»

 

…Я счастлива, когда у него в порядке здоровье и дела. Когда он дома или с порога кричит: «Мам, ты где?..» Когда он спокойно спит, и я, по-прежнему, как в детстве – на цыпочках! – слушаю его сонное дыхание, смотрю на его приоткрытый, как у рыбки, рот и радуюсь детской  «позе космонавта» – значит, все хорошо… Любуюсь легкой модной щетиной на, вчера еще розовом, подбородке и накрываю одеялом выскочившую ножку… 44-го размера. Смотрю – и сжимаюсь от любви и нежности, как и 20, и 10, и 5 лет и дней назад. И молю Господа только об одном…

 И думаю: ничего не изменилось и никогда не изменится, какая разница для матери, сколько ее ребенку лет! Ведь «если женщина безумно любит мужчину, это значит одно – она его родила», – не я, классик сказал. А я с ним навсегда согласилась.

И причем здесь это глупое, избитое: так он же большой! А любовь матери может расти – вместе с ребенком! Всю жизнь. Я это точно знаю.

Пятый управляет Первым!