Специально для сайта astroshkola.ru

Лариса Бут

 

Жил-был Меркурий на филфаке

 

«Меркурий – астрономически самая близкая

к Солнцу и самая быстрая планета…

В гороскопе человека отвечает за мышление,

речь и разум, планета молодых…»

 (из лекции 1 курса Школы научной астрологии)

 

Я иногда задумываюсь: интересно, а Лермонтов знал, что он гений? О чем думал, что ему снилось, как рождались его стихи? И как возможно это – в 25 лет создать своего удивительного «Демона», а к 27 – оставить такое поэтическое наследие? Читаю и не понимаю, восхищаясь: талант от Бога, каждая строчка – шедевр! Как мог он, в общем, мальчик, так много знать, так глубоко чувствовать и так гениально рифмовать? «Печальный Демон, дух изгнанья, летал над грешною землей…» Не о себе ли печальный лунный поэт написал? И как был прав Белинский в своих словах-пророчестве, что «… в Лермонтове мы лишились поэта, который по содержанию шагнул бы дальше Пушкина». Он пронизан глубиной и грустью, соткан из тончайших соединительных нитей с Вечностью, с Тайной бытия и небытия. Мудрый и  гениальный – наш соотечественник и наша национальная гордость. Хочется бесконечно читать, вдыхать, учить наизусть, разбирать по строкам и постигать его поэтику, познавая жизнь…

Всегда любила Блока. Прочтя давно его строки: «Ты нам грозишь последним часом из синей вечности, Звезда…», не знала, что пойму их гораздо позже. Это поэт еще в 1910 году о комете Галлея писал, а я вот только недавно ею заинтересовалась, когда, наконец, соединились  воедино моя любовь к астрологии, бесконечная преданность русской литературе и желание приблизиться к истине – точке пересечения знаний, опыта, логики и интуиции.

А еще всегда интересовал вечный вопрос человечества: что важнее – интеллект или нравственность, возможен ли этот паритетный союз? Это философское видение проблемы, а в жизни: что лучше – глупый, но добрый или умный, но без сердца? Хорошо б, как у Гоголя: если б нос… да к ушам… Сбивал с толку Аристотель со своим провокационным: «Кто двигается в знании, тот отстает в нравственности». Дискутабельно… Но помогал и обнадеживал наш Маршак: «Пусть добрым будет ум у вас, а сердце умным будет!».

Хочется понять, разобраться, докопаться до истины. И помогают они – мудрые, великие, гениальные…

Как плохо было бы человечеству без этих ребят – гениев! И путь к прогрессу и к постижению сути мироздания был бы неизмеримо длиннее и скучнее без них.

Но и в каждом из нас есть свои россыпи или крупицы гениальности, свой талант и своя уникальность. И ждать нельзя – надо торопиться, успеть узнать,  расшифровать в себе это высшее Божье начало, отыскать свою искру. И чем раньше, тем лучше. Великая Астрология помогает… Но эти б знания – да лет на 20 назад перенести. Но всему свое время – разбрасывать камни и собирать их. Ведь плоды не созревают раньше положенного срока…

…Прекрасная студенческая юность, годы обучения в университете, когда мы были «возмутительно нелогичными, непростительно молодыми»! И не осознавали ведь, как были счастливы этой бесконечностью лет впереди. Наверное, только в юности Солнце в солярах бывает исключительно в 5 и 9 Домах!

Молодость – это пиршество радости, потчевание друг друга вкусными и смелыми идеями, обмен чувствами и надеждами, вера в собственную вечность. Где ты, Зурбаган юности? Растаял…

А мне тогда, в свое студенческое бытие, впору было давать объявление: «Крашу очки в розовый цвет. И сама ношу». Так  велика была пропасть между этими этапами жизни – юностью и взрослостью…

…На родном филфаке мы были все разные и пестрые, как разноцветный Меркурий. И преподаватели, в моем розовом видении, – небожители от науки –  тоже разные, просто, выросшие и повзрослевшие мы, только уже пожившие, повидавшие и по-другому видящие и чувствующие. Наверное, спустя годы и мы стали такими.

Мы жили звонко, интересно, со вкусом и думать не думали о своем Меркурии, который нас всех объединял и учиться помогал. Помимо учебы были незабываемые поездки в творческие экспедиции, на практику и в колхозы.

Учебный год обычно начинался с осенних трудовых подвигов на полях и нивах Родины, и на месяц мы вливались в сельхозпроцесс.

…Нескончаемые, убегающие к горизонту, геометрически выверенные ряды виноградников тяжелели урожаем, увесистые грозди прятались в резной гуще листвы. Утром было свежо, а днем нещадно палило солнце, нормы сбора пугали несовместимостью с юной жизнью, а к обеду жутко хотелось пить, есть, спать, сбежать к маме, но молодость, коллективизм и 2-я фаза Луны с ее виноградной лозой помогали и бодрили.

Мы резвились и развлекали себя, распевая хором доморощенную филфаковскую оперу по мотивам горьковского романа «Мать». Под южным пасторальным небом зловеще разлеталось девичье многоголосье, пугая местных колхозниц нестройностью вокала и непонятностью текста: «Па-а-а-вел!» –  басом взывали с одних рядов. Эхом звенел рефрен-скороговорка: «Павел, Павел, Павел…» Дальше – еще маргинальнее: «Ма-а-ть твою, ма-а-ать твою-ю … арестовали-и-и…»

 Арии заканчивались обычно бурной истерией, девчонки хохотали, работницы неодобрительно косились. А нам было радостно и весело!

…Усталые, бредем к автобусам. Немного отстав от подружек, нагоняю их и, по-видимому, что-то пропустила. Слышу, про какого-то Данко говорят… Мозг студенческий за лето поостыл и не хочет думать про классиков: «Кто такой? На каком курсе? Грузин, что ли?» И опять – взрывы смеха! Они все еще творчество Горького обсуждают, надо же, как их «буревестник революции» захватил!

В этой поездке нас курирует преподаватель кафедры зарубежной литературы. Его любимой присказкой была известная фраза Хемингуэя: «На свете так много женщин, с которыми можно спать, и так мало женщин, с которыми можно разговаривать». Он так увлекался ее цитированием, что, казалось, она была его спасательным кругом во всех ситуациях. Произнося ее с разными интонациями и ударениями, он то ли скрывал свое волнение в присутствии юных дев, то ли прятался за нее, теша свое мужское эго, особенно когда мы не были примерными Мальвинами. Причем, было непонятно: это он нас убеждает или сам с собою беседует. Но, похоже, разговаривал наш доцент с женщинами все-таки реже…

А потом опять возвращение в альма-матер, учеба, экзамены…

…«Лорик, давай, первая пойдешь! Помнишь: красота обещает счастье?» Ага, филологини мои, начитались Стендаля и обольщаетесь. А «счастье» и «сдать Шлыкову» его предмет – братья-синонимы в тот момент.

Готовились тщательно и заранее. Выведав у надежных людей в деканате, в какой точно аудитории будет экзамен, с утра пораньше собрались стайкой у дверей – пилочкой  проскребли глазки-НП в ее стеклянной крашеной части, чтобы наблюдать за происходящим внутри, сориентироваться и лучше подготовиться к экспресс-встрече с «противником». Форма экзамена, выбранная им, была самой нелюбимой всеми студентами – tet-a-tet: входить по одному и отвечать без подготовки. Оторопь брала от предвкушения: заходишь, а там –  мэтр и грозно спрашивает, и сразу ждет ответа. А если карта, ой, билет, нерадикален-нечитабелен?

 Профессор Шлыков был на факультете авторитетом – заведующий кафедрой, довольно известный ученый, талантливый руководитель. Боялись его смертно. Ему было лет 55, но нам-то казалось, что он при Ленине еще жил. Мы, советские девочки, не знали еще ничего про покровителей и «папиков», а учились с интересом, читали сотни книг перед сессией, не спали, как положено, по несколько суток, а для подстраховки брали «медведей», «бомбы» и писали выше коленок – наш хорар всегда с собой!

…И вот захожу. Первой. По просьбе товарищей. О, счастье! Повезло! Билет достался легкий, помню хорошо, да и на семинаре разбирали. Начала бойко, уверенно, «пятерка» зримо маячила рядом, манила и торопила с ответом. Но что-то пошло не так. Профессор вдруг пружинисто встал, энергично прошел вдаль аудитории, к окну, и где-то затаился… Тихо. Поворачиваться было неловко, да и надо спешить, пока стройность мыслей и четкость изложения не растеклись. «Российская грамматика» Ломоносова, изданная в 1755 году…», –  затараторила я, предвкушая честно заработанное «отл». Но неизвестность сзади настораживала. И вдруг понимаю, что говорю не одна, а дуэтом – вторит мне экзаменатор. Я – про Ломоносова, а он: «…я не только профессор, я – мужчина… Я спортом занимаюсь, в волейбол играю… я так мечтал об этом…» Абстрагировалась на секунду от Ломоносова и пробую представить профессора – в трусах, с мячом под сеткой… Не получилось… Пытаюсь сохранить равновесие, и не меняя тональности, вещаю, как по писаному: «Великий Ломоносов в своем трактате…» «Эхо» продолжает свое: «Я столько думал… во сне видел…» Внутренняя паника, мобилизация ресурсов, ищу спасительные глаза в окошках-дырочках в двери. Ага, наблюдают, прильнули, становится легче – вроде, не одна. Но как же быть? Они, преподаватели, были для нас почти иконами – умные, мудрые, взрослые, так много знают! Я ж говорю: Меркурий мой земной тормозил долго в юности, и я искренне считала, что они – люди особые и исключительно для того, чтобы нас учить и вести на Эверест познания, и что они такие же бесполые и сексуально-нейтральные, как и сам Меркурий. Думала я так…

…И вдруг «икона» подходит, тянет рыже-волосатые руки и опять говорит с придыханием… и совсем не про Ломоносова. Сжимаюсь, хочется раствориться, исчезнуть… Опять что-то про мужчину, волейбол, надежды… «А я-то тут при чем?» –  хочется крикнуть.

Мы не совпали в жизненных и временных этажах – маленькая девочка, пока еще верящая в правильно организованный взрослый мир, и убеленный, а, точнее, улысенный человек старше на два оборота лунных узлов, который уже все знал, понимал, умел, и потому мог позволить распоряжаться своим «багажом» по своему усмотрению. Мы, как на картине Васнецова: три богатыря из разных эпох, сведенные вместе на одном полотне.

Но в кульминационный момент поцарапанная дверь с грохотом распахнулась, и в нее ввалился Приоритет! У нас был свой «ботан» Костик – немногочисленный мальчик в девичьем окружении, серьезный и важный, в неизменных огромных очках-тортиллах. Однажды солнечным днем после сдачи очередного экзамена, в ощущении счастья и облегчения, ребята звали его с собой: «Костик, пойдем, пива выпьем!» Голосом робота, без малейших признаков модуляции, он сухо ответил: «Это – сейчас не приоритетно! Впереди экзамены!» Как отрезал. Так и остался он у нас на все годы Приоритетом…

Дверь под напором подсматривающе-сопереживающих не выдержала натиска, и он выпал из коридора к нам, спасительно приостановив необычный экзамен. Как же  рада была ему!

 «Отл» свое я все же получила, правда,  почерком, ну очень размашистым…

Дивная особенность юности: все легко и быстро забывается, проходит не больно и вспоминается с юмором!

У нас было много своих факультетских достопримечательностей и необычных личностей. Одна только Чудова чего стоила!

 Чудо была удивительно некрасивой девочкой, полумаргинального вида, с неизменной сигаретой в углу рта, как у Волка из «Ну, погоди!», но по-своему необычной и в чем-то интересной. Большую часть учебного процесса она проводила в курилке – сидела, обычно, молча, индифферентно уставившись куда-то вдаль и,  как мусульманский старец, слегка покачиваясь из стороны в сторону: то ли в медитации, то ли со стационарным Нептуном на Асценденте. Мы галдели, делились своими девичьими секретами, хвастали новой помадой или сумочкой. Ирка была не с нами: вся в пепле, притрушенная, с немытой головой, неухоженно-небрежная, но какая-то абсолютно независимая и живущая по только ей ведамым законам, она вдруг неожиданно изрекала, не меняя позы и не поворачивая головы, посреди нашего гвалта: «Эх, Ларка, трудно нам, красивым девкам!» И опять возвращалась глубоко в себя. Смех звенел по лестничным пролетам, каждый раз это произносилось с какой-то новой, едва отличной, интонацией, и воспринимались свежо и необидно – эти ее «чудо-шутки». Мы относились к ней нежно, особенно, в экзаменационные дни.

Ирка была плохой студенткой, а большинство преподавателей – строги и бескомпромиссны. И далеко не все были снисходительны к нашим чарам, а жаждали от нас знаний, посещаемости и прилежания, а сравнительный анализ успехов в словесности с иными достоинствами студенток часто был не в пользу первых. Некоторые из преподавателей, особо суровые и ориентированные, исключительно, на науку, подобно студенту-медику Базарову, хорошо знающему анатомию глаза и не верящему в пресловутый загадочный женский взгляд, были неумолимы и щедро ставили «неуды». А может, у них просто Венера без аспектов или Марс – ну очень спокойный?

Одним из «неприступных» был профессор Лозовский – преподаватель зарубежной литературы, специалист по творчеству Гете, он изучил немецкого классика биографически-досконально и скрупулезно, знал о нем все, написал не одну статью и книгу, защитив докторскую диссертацию по трагедии «Фауст». И, наверное, знал наизусть в оригинале,  по крайней мере, цитировал много и возбужденно. Факультетские легенды и наказы старшекурсников передавались из курса в курс и звучали угрожающе: какие угодно темы и творчество зарубежных писателей 18-19 в.в. можете знать «по диагонали», но если попадется на экзамене вопрос по Гете и, особо, по «Фаусту» –   берегись, студент, надругаться над святыней незнанием или непочтением Лозовский не позволит!

И вот наша Чудова, пребывая в своей обычной нептунианской отрешенности и «нездешности», вытянула на экзамене как раз билет по «Фаусту». Ей бы встать и уйти, не испытывать судьбу, но она спокойно уселась за стол – готовиться. И без тени малейшей нервозности. Мы, сидящие вокруг, переживали больше нее, в предчувствии стать свидетелями незабываемого. Но ни Иркина поза, ни работа лицевых мышц не напоминали роденовского мыслителя. Вообще, экзаменаторам надо ставить не цветы и конфеты на стол, а небольшую аптечку, ну, капли сердечные, успокоительные средства – всякое ж может случиться во время встречи с «племенем младым, незнакомым»…

Подошла Иркина очередь отвечать. Села. Огласила вопросы билета. Спокойно произнесла пару общих фраз и замямлила все сначала. Лозовский слегка заерзал. Ждал. Ирка ничего нового не сообщала. Он еще держал себя в руках, снимал очки в изящной золоченой оправе, протирал и надевал обратно. Теплилась слабая надежда: а вдруг, он устал уже и снизойдет – от академического видения своего любимого произведения до примитивной интерпретации Иркой  «нетленки» Гете? Мы затаились. Признаки близкой бури уже наполняли воздух. «Ну-с, что еще вы можете сообщить по этому вопросу?» Чудо наше затянуло опять свою «песнь калмыка», монотонно и без новостей, твердя один и тот же известный ей абзац из учебника, что-де, «великий Гете… создал свое бессмертное произведение…» Профессору уже не сиделось. Встал, подошел к окну. Мы снова слегка обнадежились – вдруг, красивый вид и летние краски зелени его отвлекут, успокоят немного. Но не случилось. Вернулся, сел и, посмотрев на нее неласково, нетерпеливо перебил: «А что-нибудь существенное по билету вы можете сообщить? Вы читали само произведение? Сколько раз?» Взволнован, лицо напряжено, как от зубной боли. Он ждал…

Искренность ответа юной балды  потрясла зрелого гетеведа: «Нет, я не читала, но…» Он подпрыгнул – закон всемирного тяготения, казалось, уже был бессилен. Мы замерли, боясь, что  профессор улетит  пружиной в распахнутое окно. «Ка-а-а-к? Вы не читали «Фауста»???» Ирка непробиваема: «…Но… я его по телевизору видела… спектакль…» Лучше б она молчала. Кощунство, надругательство над святыней свершилось! «Во-о-он! Вон! Из университета! Из литературы! Немедленно! Во-о-он!»

Впору и аптечка была б. Вот к чему приводит не вовремя сказанная правда…

Фобос и Деймос витали в воздухе. Не восстановившийся эмоционально и морально, он обмяк физически, чем облегчил дальнейший ход экзамена и нашу сдачу – слушал вяло, без пристрастия, ставя оценки без интереса. Плохо, наверное,  было ему… Образованный, умный, тонкий и ранимый человек, так безраздельно преданный своему любимому делу, простите нас за Ирку!

А она – ничего. Пошла своей боцманской походкой в курилку, уселась обычным образом и думать не думала уже про свой преступный ответ-провокацию. И ведь доучилась же до конца, птица Феникс наша! Видать, Меркурий у нее на Колесе Фортуны все пять лет катил…

А в соседней аудитории в то же время шел другой экзамен – по русской литературе 19 века. Принимал преподаватель, один из наших любимых, но очень чудной и неординарный. Однажды во время лекции, отвлекшись от основной темы, он решил просветить назидательно нас «про жизнь», и сам не заметил, как успел далеко от основной мысли уйти. Замемуарил… Вдруг вспомнил про то, что у него был родной брат, а в детстве, в трудные годы, они заболели оба менингитом. «Ну, а это тяжелая болезнь, от нее или умирают, или выживают, но остаются не совсем нормальными, дураками, в общем… Да… Давно это было… Ну так вот, мой брат умер, а я остался… И стал преподавателем, вот, вас учу…» Аудитория замерла… Не просто было справиться с эмоциями и юной смешливостью, но мы так любили его и его лекции, что даже возрастная беспечность была бессильна перед нашим пиететом.

Легенды передавались из уст в уста. Вот и наш студент по фамилии Шазо (опечатки нет) внес свою лепту в филфаковские анналы на том экзамене. Это был мрачный, угрюмый и очень закрытый юноша. Его интравертность граничила с дикостью, и было совершенно невозможно понять ни его интересы, ни отношение к жизни и к однокурсникам, ни работу мыслей, ни степень постижения наук. Он странно вел себя и на экзаменах. Было ощущение, что своим приходом он делал одолжение всем – в первую очередь, преподавателям, которые должны были владеть лубянскими навыками ведения допросов. А иначе добиться членораздельного ответа им не обещали неразговорчивость и скрытность студента (как на мастер-классе, когда у натива все планеты внизу сгустились, а Сергей Дмитриевич виртуозно помогает вспомнить ему, зачем пришел…).

Шазо смотрел странно, не мигая и несколько удивленно, как будто спрашивая: ну, и что вы от меня хотите? У некоторых преподавателей, явно, не было желания вступать с ним в экзаменационный диалог, а хотелось скорее расстаться – так угнетающе он действовал на всех своим «отсутствием присутствия» и чем-то еще неуловимым. Наверное, мальчик был гибридом Гекаты с Лилит. Он регулярно выводил из себя преподавателей. Вот и тогда…

Его ответ на простой вопрос билета о поэме Пушкина «Медный всадник» стал еще одним запоминающимся событием той летней сессии. Диалог был следующий.

Шазо: В поэме «Медный всадник» мы видим, как поэт талантливо изобразил главного героя. Конь – яркий представитель животного мира…

Преподаватель (опешив): Так поэма – о коне?

Шазо: Ну-у, в какой-то степени…

Преподаватель: Или о всаднике?

Шазо: Этот вопрос остается нерешенным, еще обсуждается…

Словоблудие было недолгим, реакция экзаменатора – мгновенной и резкой: «Кем обсуждается? Где? Как? Пушкина не знать? Коня с Петром перепутать?!» Праведный гнев! С логичным «неудом»…

А когда сдавали «Основы религии», наш оригинал, не ответив толком ни на один вопрос, вдруг благостным тоном сам подвел итог своего « неответа» –  нескромно и с религиозно-философским подтекстом: «Искреннее заблуждение  не есть грех…» Видать, это единственное, что он запомнил  из всего учебника, этакая квинтэссенция основ всех конфессий получилась, заготовка на все случаи жизни. Преподаватель был молодой, сам почти Меркурий, не забыл еще свой такой же период биографии, но растерялся слегка от такой наглости, попытался вступить в беседу, но вскоре понял бесполезность затеи.  Закрыв глаза на незнание и на перепутанные «буддаизм» и «иудизм», он поставил спасительное «удов», не желая повторной встречи…

Сессии заканчивались, летом были другие испытания – и трудные, и веселые.

…Приехали в какую-то глушь, в фольклорную и диалектологическую экспедицию. И пошли с магнитофонами «по хаткам»  –    искать и записывать речевые жемчужины-остатки носителей говора данной местности, пополнять научную копилку новыми (и забытыми старыми) образцами устного народного творчества. Распределились по адресам и пошли «по бабушкам». Первая же встреча оказалась незабываемой…

     «Заходи, милая, заходи… Садись-ка, угощайся, милая, утром блинчиков напекла», – приветливо щебечет «моя» бабушка. Она в курсе, их оповестили-предупредили и, видать, рада гостье. Стала бодренько готовиться к концерту-интервью. И я, не подозревающая, что меня ждет, деловито осматривалась и располагалась. Вдруг бабуся потянулась через стол, подхватила граненый стакан, вынула из него вставную челюсть, ловко вправила розовую запчасть и неожиданно резко заголосила: «Ой, молодки добрые, хлопцам отворите!..» Да таким противным и дефектным голосом, что только логопедам разобрать. Магнитофон писал, я пыталась выйти из ступора, быть милой «милой» и вежливо слушать. Бабушка подливала себе настойки и вопила, да так, что был не понятен не только ее диалект, но и вообще язык исполнения. Мне хотелось сбежать, не слышать ни ее южного говора с сомнительными диалектизмами, ни особенностей просторечной лексики, не видеть грязную кошку, прыгнувшую на стол и хвостом залезшую в тарелку. Но отчет о практике не за горами, надо пройти и это…

Певунья, тем временем, регулярно наливала себе и завывала все громче. Я озиралась, ища пути отступления. Стакан из-под зубов мутно напоминал о содержимом, блинчики с кошачьим хвостом отторгали, и аппетит был утерян, казалось, навсегда. А сказительница разошлась не на шутку – вот-вот в пляс пустится! Несвежие щечки подрумянились, вокал давал «петуха», челюсть грозила выскочить от перегрузки. Удивленная кошка сиганула на подоконник – видать, давно не наблюдала хозяйку в таком возбуждении. А та заходилась все пуще! Мне хотелось бабусе пульс пощупать, а не ее песнопения со сказаниями записывать, а она угомониться никак не может. От глубоко народного творчества незаметно перешла к более позднему: «Старушка, не спеша, дорожку перешла…»

Ну, думаю, надо срочно кончать этот бенефис, а то репертуар грозит новой стадией – «русскими народными, блатными, хороводными». Так и знала! Не успела повлиять на ход концерта – пошли матерные частушки! Да с каким народным колоритом…

Вот тебе и бабушка –  божий одуванчик с блинчиками! Спасалась бегством, сославшись на закончившуюся кассету…

В последующие дни ходили к нетрезвым носителям сокровищ лексики уже вдвоем с подругой – и веселее, и не так страшно.

А по ночам сидели в коридоре пустующего летом местного техникума, куда нас поселили на время творческой поездки, и транскрибировали «улов» – тексты народных певуней и сказительниц. И когда глаза уже слипались и сил не было ни смеяться, ни писать, вдруг из ниоткуда возникал круглосуточно бодрый куратор практики Александр Львович и спрашивал в ночи: «Лариса, а у вас есть бабушка?» –  «Ну, есть…» –  «Счастливая!..» И исчезал… Как видение, как предутренний глюк. Подруга сонно терла глаза, одуревше смотрела ему вслед и уточняла: «Ляль, я не поняла, а кто счастливая? Ты или бабушка?» И опять смеялись, сон улетал… А уже и так рассветало.

Но материала собрали много. Может, внесли свой вклад в изучение такой важной проблематики, как использование фрикативного «Г» в южном диалекте или роль народных  баек в русском фольклоре…

А сопровождал нас в этих поездках обычно Александр Львович, по нежному прозвищу Факт, недавний выпускник университета и аспирантуры. И наше факультетское достояние и гордость. Талантливый молодой человек с энциклопедическими знаниями, уникальной памятью и безграничной преданностью русской словесности. Глядя на него, невольно вспоминались строчки Брюсова: «Юноша пылкий, со взором горящим…» Потому как он и был вечный юноша, а пылал не только взор, но и щеки, причем, алым маком  и круглый год. Он был тщедушен, нескладен, говорил басом, с большой гривастой головой, не пропорциональной его детскому телу, как будто они были от разных людей. Большие очки с очень толстыми стеклами делали его глаза неестественно огромными и все время удивленными. Видя его, вспоминалось: «Бабушка, а почему у тебя такие большие глазки?»

Он не ходил, а носился. И круглый год, как елка, был одним цветом, правда, синим – в неизменном синем джемпере и брюках-коротышках. Верхней одеждой вообще не пользовался, даже на улице и зимой. Скакал сайгаком, размахивая тонким портфельчиком – глаза горят, щеки румяные, а ему – что май, что январь! Может, у гениев и терморегуляция особая? Их мозги необыкновенные греют? Меркурий с батарейкой…

А уж у него-то с мозгами все было замечательно –  умен не по летам…

Ко мне он относился по-доброму и даже трогательно. И всячески пытался убедить в востребованности меня наукой, уговаривая продолжить постижение родного языка в аспирантуре, и просто фонтанировал, убеждая, как я необходима современному русскому и родному университету! Это стало очередной притчей во языцех.

Когда я писала дипломную работу, он взялся добровольно курировать этот процесс, стараясь помочь, ускорить и улучшить, контролируя мое продвижение ежедневно. Мне хотелось гулять, написать я и так все успевала, но он возникал повсюду этаким фантомом-совестью и энергично вопрошал своим баском: «Ну, как дела? Насколько мы еще продвинулись? Что нового написали?» А насколько я могла продвинуться со вчерашнего дня?

Однажды мой руководитель, чудесный Вадим Владимирович, завкафедрой русского языка, во время очередной консультации посоветовал посмотреть монографию Виноградова, известного отечественного ученого-языковеда. Якобы, он что-то говорил по моей узкой теме. Но не очень конкретно это прозвучало. И когда мой шефствующий доброволец очередной раз выловил меня после пары с одним и тем же вопросом, я доложилась о рекомендации В.В. Хотела нейтрализовать и выиграть время… Но спустя два дня он уже влетел в аудиторию во время перемены и бухнул передо мной увесистый фолиант, в самом конце которого сиротливо торчала закладка. Торжественно открыл и показал гордо: «Вот! Включите в свою дипломную работу! Это важно!» А важность состояла ровно в одной строчке,  весьма нейтрального содержания, на мой взгляд. «Александр Львович, сколько же вы искали эту фразу?» – дошло до меня благородство его поступка. – «Да неважно… так, немного полистал… две ночи…» Необыкновенный, умный и светлый человек! Наверное, на таких наука и держится, вот он – альянс доброты и интеллекта!

А когда спустя несколько лет я оказалась в стенах родного факультета с пятилетним сыном, он, увидев меня, так обрадовался, что, забыв о своем статусе, – а был уже деканом дружественного журфака, – кричал на все коридоры: «Боже, кто пришел! Какая встреча! Как я рад вас видеть!» И стал тянуть меня, непрестанно что-то говоря и уверяя, что не отпустит, пока я не выступлю перед его студентами. И все мои отговорки-увещевания, что мне нечего сказать, я сейчас – просто мама и, практически, асоциальна, его не останавливали. «Ну, хоть что-нибудь скажите! Что хотите! Поговорите о том, что вас волнует и интересует сейчас, о чем мысли ваши!» Смотрю на него: ничуть не изменился! Все такой же и живет в своем параллельном мире, далеком от нашего земного. «Да ничего меня не интересует сейчас, кроме здоровья моего ребенка и растущего курса доллара!» – пытаюсь отшутиться. Но не прошло… «Чудесно! Отлично! Вот об этом и расскажите моим студентам, им будет интересно вас послушать!»

На секунду представила эту «картину маслом»: сидит аудитория 18-летних мальчиков и девочек, и «нарисовываюсь» я со своим чадом в сопровождении их неуемного декана. И начинаю вдруг рассказывать, как меня гложет проблема неэффективности гомеопатического лечения аденоидов у моего ребенка и как я устала ото всех этих шариков, крупинок и капель… И не сдаться ли нам все же под знамена Марса  лор-врачам в Морозовскую больницу?  Это то, что меня искренне волновало в тот период.

Представить страшно реакцию студентов. Они б, наверное, испугались или подумали, что по ошибке зашли не в ту аудиторию или на медфакультет забрели… А декан их тоже заблудился, он же такой своеобразный, неожиданный…

А тогда, в студенческие годы, наш Факт был с нами везде: на семинарах и в колхозах, на сельхозработах и в творческих путешествиях. И даже по вечерам на дискотеки провожал. Ждал, волновался, контролировал. Что он мог сделать? Как мог помочь и защитить? Но мы ему доверяли и чувствовали себя абсолютно защищенными, когда он был рядом.

А готовились к выходу основательно. Мы же были либо красавицы, либо просто юные и милые. Пластическое рукоделие и силиконовое изобилие еще не хлынули щедрой пеной капитализма в нашу неизбалованную сатурнианскую страну, и потому мы были такими, как генами да Знаком и Планетой на Асценденте предписано… А сейчас заблудиться можно в этой астрологической теме, не определишь – who is who? И вновь сваянным красоткам стоило бы отвечать на комплименты: «Спасибо за заблуждение!» Дерзкий новаторский Уран объявил неравный бой старости, а мечты о соединившихся ретроградных Венере и Меркурии завладели продвинутой частью общества.

А тогда, в колхозе, после работы мы, юные, собирались на культмероприятия и недрогнувшей рукой корректировали природные краски боттичеллевской Весны и Венеры на своих лицах. Экспериментировали…

Подготовка выглядела так: в середине комнаты стоял длинный стол, на него вываливались все запасы косметики, и начиналось коллективное ритуальное действо под условным названием «выход в свет: знай наших!» Хоть и конкуренток особо не было, не матфак же с физтехом… У нас уже тогда был свой коммунизм – в отдельно взятой общности студенток филфака. Мы не знали про формулу аллергии и проказы Хирона, доверяли химии, Нептуну и заморским производителям косметики, поэтому пробовали все и смело.

Особенно преуспела в этом наша Полина – восточная красавица, с необыкновенными оленьими глазами и персиковой кожей, она делала со своим лицом невообразимое. Сине-зеленые тени густо ретушировали верхнее веко под высокую, угольно-очерченную испуганную бровь; щеки покрывал пронзительный кумачовый румянец с пяти коробок; губы слоились несколькими уровнями помад и блесков, что тех коржей у торта «Наполеон»; тяжелые ресницы едва шевелились, заасфальтированные броней из туши… Но она удрученно смотрела в зеркало на эту красоту, «спорченную» до неузнаваемости, и кокетливо произносила: «Девчонки, что бы мне подкрасить?» А потом, якобы, невзначай, роняла фразу-афоризм: «А, ладно, не буду краситься! Пойду как есть – естественная!»

Гримерное застолье взрывалось каскадом смеха, Полина-натурэль   громче всех…

…Поиски себя и в себе женского, пробы на ощупь и на вкус взрослой жизни, воздух самостоятельности… Кто-то проходил достойно и без потерь, кто-то заблуждался и делал ошибки. Кто знал тогда, что 9-ые Дома у нас такие разные, как, впрочем, и все другие…

А однажды, в качестве альтернативы сбору урожая, нам настойчиво предложили отдать трудовой долг в стройотряде. И почти в черте города, далеко ехать не надо. Знали бы мы…

Пытались воспринять это романтично. И вот уже мы, городские девочки, ромашки и фиалки филфака, ничего не подозревающие и верящие в чистоту помыслов старших товарищей, активно засобирались в незнакомый путь. И хотя мы в ту пору не были еще Gucci-носками, Dior-фанатками и ЦУМо-манками, но все ж, на каблуках, в ресницах и прическах явились на сборный пункт, предвкушая новизну момента. Лучше б мои «восьмерки» впали тогда в летаргию…

В «стройотряде» мы ничего не строили, а грузили. Заводик был кирпичный – небольшой, допотопный и без намека на достижения прогресса, ручной труд и отсутствие признаков цивилизации были в чести. Но неожиданно открылась еще одна дивная специфика – среди рабочих много «зеков», которые отрабатывали свои расхождения с законом на «химии». Вот такой коллективчик получился – пролетарии вперемежку с «редисками», и мы тут: здрасьте!

Хоть мой Сатурн и ретроградный, но что-то не припомню, чтоб в самых страшных снах являлась мне из глубины веков кирпичная память, и дежавю в цехе обжига не возникало… И вроде учились не на грузчиков, зачем так с нами?..

Из печей на конвейер поступал раскаленный кирпич, и его надо было быстро снимать и аккуратно укладывать на тележки. В огромных брезентовых рукавицах, с красными потными лицами и пучками липких волос, мы мгновенно потеряли романтический флер и веру в торжество труда.

Было нестерпимо жарко, казалось, наша температура тела не отличалась от кирпичей, болело все из имеющегося в организме. А когда мы выползали на перерыв в заводской дворик, чтоб освежиться под палящим полуденным солнцем, там поджидала еще одна неприятность: напротив, через дорогу, находился мясокомбинат, и к летнему зною и оранжевой жгучей пыли добавлялся смертоносный едкий запах мясных деликатесов. Собаки стаями бродили вокруг массивного забора или валялись, сытые, в тени пыльных кустов. Так что пути к отступлению, в любом случае, были отрезаны. Данте не про это писал?

И где же были вы, мои светила, мои Солнце и Луна? Неужто не хотелось защитить, уберечь, спрятать доченьку? Но нет. Папа ударно руководил, вечно занятой и отдающийся долгу без остатка, мама – советская женщина – свято верила: плохое девочке не грозит, она под надежным присмотром. Родители доверяли партии, правительству и Дарвину, не сомневаясь, что всякий труд почетен и облагораживает. Ох, мама, есть, что вспомнить, да жалко тебя…

Через несколько дней «романтики» некоторые бойцы по очереди стали пить йод – капали на кусочек сахара и ждали повышения температуры, чтобы официально, по медицине, «закосить» и не выйти хоть пару дней на работу в ад.

Мой Меркурий спал, львиный Плутон трудился, Звезды помогали.

Придумали новую забаву-отвлекалку: стали успокаивать и бодрить себя литературными примерами. Сонечке-то Мармеладовой гораздо хуже было, да и детям подземелья не повезло… А Базаров, бедняга, вообще посмертно за науку пострадал, и декабристских жен жалко… Кто-то вспомнил Павку Корчагина, а потом и Анну Каренину с Мересьевым… Хорошо Пушкину – их не посылали от лицея на верфи и заводы под Петербургом…

Но отчаяние все же подступало. Вечером все болело и ныло, руки отваливались, тело горело, спина гудела. Как говорила Раневская: «… если б была мужчиной, стала б еще импотентом». Не хотелось ничего и никуда. Вяло собирались за столом и пускали блюдечко по кругу, неизменно взывая почему-то к Александру Сергеевичу –  «солнцу русской поэзии». Может, по темпераменту и горячей крови он особо стал близок в те дни? Задавали вопросы, пытаясь сложить из спиритических букв ответ, отыскать светлую и прохладную надежду на скорый крах романтики и наступление обычных студенческих будней. Хотелось учиться, учиться и учиться! Меркурий, ау!

Какие-то 25 лет – песчинка времени во вселенских масштабах – разделяют поколения, но самая креативная фантазия не может предположить, чтобы сегодняшние студенты МГУ, МГИМО или других вузов проходили «свои университеты» хоть отдаленно похожим образом, без BMW, айфона и турецко –египетских каникул. Времена меняются…

А нам и нашим родителям даже не приходило в голову, что все это можно «разрулить», «решить вопрос взаимовыгодно» или, просто, «забить». Надо – это надо, а « хочу» – это потом, после « надо». Что это? Может, и есть та пресловутая и затерянная национальная идея? Когда труд, ответственность и чувство долга прививались с «младых ногтей» и были естественны и безальтернативны. С издержками, с искажениями, с отступлениями и неточностями, но честность и бескорыстие – в учебе, в дружбе, во взаимоотношениях – были абсолютной категорией. Совесть как орган не стала еще рудиментом. Так мне, по крайней мере, казалось. Не блеф ли это юности, не сладкий ли мираж памяти? Наверное,  много сегодняшнего было и во вчера, но удельный вес-то несопоставим… Ностальгия? Нет, скорее, желание порядка, гармонии и красоты вокруг, правильности и правды. Это же норма, а не модное –  «перфекционизм». Хочется Космоса, а не Хаоса!

…Но юность быстро реанимировала. И вскоре все уже вспоминалось весело и даже с гордостью. И опять включался отдохнувший Меркурий – сессии-то подкрадываются быстро!

Помимо всех предметов по специальности, мы постигали психологию и логику, разговаривали на английском о Лондоне и про жизнь, учили забытую латынь и современный сербо-хорватский с чешским. А еще четыре года штурмовали медицину – со строгими преподавателями-докторами, с обязательными белыми, хрустящими от крахмала, халатами, с посещением больниц, с уколами и перевязками на муляжах и страшным госэкзаменом в конце.

Заведующая медицинской кафедрой была армянка – грузная, обильно украшенная массивными золотыми изделиями, она обращалась к нам низким протяжным голосом с сильным акцентом: «Студэнты и студэнтки!..» Хотя перед ней сидели только девочки, а наши ребята в это время на военной кафедре учились маршировать и разбирать автомат Калашникова.

Она величественно вплывала в аудиторию, не вся сразу – вначале ее достоинства, а потом их владелица. Ее монологи-спичи были удивительно одинаковы и неизбежны. И каждую среду, перед началом медицинского дня, она считала своим долгом напомнить «студэнткам», что они – девушки, взывала беречь честь смолоду, настойчиво просила блюсти девичью гордость и скромность. И все это – нудно, на одной интонационной волне, без пауз и знаков препинания и с чудовищными речевыми ошибками, режущими наши филологические уши. Потом покровительственно кивала скучающему преподавателю: мол, все, можно занятие начинать. И также торжественно удалялась, удовлетворенная собой и своей моралью-пятиминуткой. Чего в ней было больше – женского и материнского, педагогического или профессионально-венерологического, что заставляло неизменно произносить свои мантры-наставления на плохом русском языке, – мы так и не поняли. Она, наверное, так много уже знала и видела, что хотела искренне, как могла, помочь и предупредить. И, в соответствии с законами  суггестии, долбила дождевой каплей по средам, в день Меркурия, но не про него: Венера и Марс были ее темой. Эпоха Рыб еще не сдала своих позиций, вопросы нравственности были популярны. Жаль, что форма не всегда в гармонии с содержанием…

Но регулярно к Меркурию приходила в гости  Венера: любовь парила в факультетских стенах, уводила за собой с лекций, меняла расписание занятий и судьбы. Возникали смешанные браки – наш адыгеец женился на кубинке, чешка вышла замуж за красавца-грузина, а преподавательница-«югославка» закрутила роман с долговязым первокурсником, вот резонансу-то было! Уже и  «детки полка» стали появляться. Жизнь бурлила во всем многоцветии молодости!

Но экзамены-то с зачетами никто не отменял, и их было так много, и таких разных… Неожиданно кровь портила физкультура, нет, вовсе не из-за нашей нелюбви к спорту. Наш физрук-зверь, возраста полуоборота Урана, пребывал, по-видимому, в сильной интоксикации от очень южной крови и избытка гормонального Марса. А изобилие цветника вокруг не просто радовало, а побуждало к действиям – с надеждой на отсутствие противодействия, и являлся он в спортзал с о-очень большим желанием максимально выполнить природную задачу прямо на рабочем месте. И если хоть один-два пропуска заимела – не избежать проблем с волосатым паном-спортсменом и зачета не видать. Вот и не избегали периодически, входя в конфликт с активным педагогом-эротоманом.

Но были и другие «макаренко» – романтично-агапэшные и болезненно-маниакальные, но добрые…

…Как-то в конце лета неожиданно попала в больницу с острым приступом аппендицита. Банальная операция обернулась неделей реанимации с температурой 41 и месячным пребыванием в хирургическом отделении. На грани…

А делал операцию сын доктора-светилы. И, видимо, был тот самый случай, когда природа отдыхала… Чтя  профессиональные традиции и амбиции медицинской семьи с корнями, видать, принудили сынка стать хирургом, а наследник-то династии алкоголизмом страдал, лечился активно и стационарно, вернулся в ряды – а тут я на столе, новенькая, первой пациенткой после перерыва оказалась… Неудачно как-то… Инфекция, инфильтрат, повторное хирургическое вмешательство – еще экстреннее прежнего, реанимация, мама плачет…

Доктора отстранили от моего дальнейшего лечения, а я чудом вернулась… (привет от Маркаб и Лезатх!)

Вернулась и радовалась – красному помидору и лохматому персику на тумбочке, невыносимой жаре, виду из открытого окна, машинам и дорогам, пахнущим подплавленным зноем асфальтом, людям вокруг, спешащим и живым… И понимала уже осознанно – я есть! Правда, меня стало меньше  килограммов на пятнадцать, стройность граничила с дистрофией. И у мамы появилась оправданная цель – откормить и восстановить ребенка. Анарексия была еще не в моде, и мне пришлось поглощать какие-то сливочно-орехово-медовые смеси, черную икру и другие калорийные и вкусные мамины «лекарства».

Навещали родственники, подруги, однокурсники, но в палату никого не пускали: мама строго контролировала этот процесс, да и у меня не было ни сил, ни желания с кем-нибудь общаться… Инстинкт самосохранения мобилизовался и дал команду: выжить и выздороветь. Хотелось видеть только маму, пить бульон из ее рук, чувствовать ее нежнейшие прикосновения, когда она меняет простыню, ощущать ее рядом, засыпая…

Приезжал в больницу и Алексеев, наш преподаватель английского языка, передавал цветы, мешки фруктов и конфет, писал письма-романы с пожеланиями. Его пугающая влюбленность сочеталась с эмпатийностью – умением сопереживать.

Пожилой человек, в отцы годится, а гуляет бодро в холле, на перепутье больничных коридоров, поджидает и караулит, в надежде увидеть издалека изможденный абрис полуживой музы… Неловко как-то, да и мама нервничает…

И откуда мне было знать про их критические 42, про чернолунные 45 и, тем более, про кармические 56? А уж когда он чернилами выкрасился, мне хотелось кричать нашему декану: «…не виноватая я!»…

Он преподавал английский и носил каждый день шоколадки и подарки, которые, в основном, оседали у иногородних подруг. А еще, по совместительству, фотографировал. У него это – хобби, а для меня – пытка, наваждение. Наверное, с тех пор я при виде фотокамеры вздрагиваю. Он появлялся повсюду, от него не было спасения и везде «щелкал». Любая нынешняя модель, наверняка, могла бы позавидовать: фотографии исчислялись не количественно – на вес. Мама вздыхала: «Ну, куда ты их носишь? В доме места уже нет. Господи, а денег сколько тратит… А куда эти портреты в музейных рамах девать? Уже все заставлено…» Но мне не думалось об этом. Забавно ведь, вон, девчонки в общаге полстены моими фотками обклеили вместо оторвавшихся обоев, такой фэйс-оазис получился!

Но немладая энергия бурлила, и стадия любования периодически выходила из-под контроля, грозя перейти в иную… Но мне так некогда было об этом задумываться!

А у него наступило обострение. Что это – ревность, возраст, погода, давление или еще что-то, неведомое в 20 лет, – откуда мне было знать?  Стал вести себя по принципу: сам придумал – сам обиделся. Если я вдруг пропускала его занятие, он творил неописуемое: устраивал допросы моим однокурсникам, бегал в деканат, искал в столовых и в курилках. Ну, а однажды амок достиг апогея: он позвонил моему отцу на работу, представившись от имени деканата, наговорил невесть что, потом съездил домой – и маму, заодно, напугал. Мои бедные родители даже растерялись: о ком это дядя говорил? Это про их дочь – умницу-отличницу или про «фею из бара»? Аспект Венеры с Плутоном уже включился.

Тогда мой папа, оторвавшись от дел, впервые отвез меня в университет и пришел к декану побеседовать.

Наш замечательный Георгий Палыч, Г.П., ничего не понял. Никого не вызывал, никому не звонил и не поручал. Более того, претензий не имеет, а «дочь ваша – гордость факультета, активное участие в общественной жизни принимает…»  Сошлись на версии: недоразумение.

Папа маму успокоил. Жизнь продолжалась. А я тогда так и не поняла, что это было?

Но расслабляться было рано: его сомнения стали страстью, а страсть обретала новые контуры. Тактику Алексеев сменил, просто, был все время рядом, тенью возникая повсюду и предлагая помощь и свое участие, неважно, в чем. Опять не знала, как себя вести. Жаловаться? Кому и на что? Человек ничего плохого не делает, относится заботливо и даже по-отечески, а грубить и обижать взрослого неудобно как-то… Он был – сам альтруизм, я пользоваться этим не умела, да и не уживалось это с моими внутренними установками. Спал, видать, мой тригон Венеры с Сатурном…  

А вот одна из моих бойких подружек-однокурсниц не растерялась тогда. Вынужденная быстрее повзрослеть вдали от дома, она не стеснялась злоупотреблять его аномально-заботливым отношением ко мне и доброжелательным – к моим подругам. Девочка Зоя без смущения брала деньги взаймы-навсегда, просила фото в ассортименте и, по совместительству, подрабатывала его личным шпионом. Ее регулярно выселяли из общежития с понятной формулировкой, и она снова искала квартиру, боясь панически, что узнают родители. А отец у нее суровый был, грозный полковник, мог и нагрянуть из солнечного   Ашхабада и не только с дынями-торпедами, но и всыпать дочурке за измену восточным традициям послушания и добропорядочности. А дочка его, хоть и боялась (видать, расхода Солнца с Марсом), но «зажигала» отчаянно все пять лет! Щадила родителей дважды в год, являясь паинькой на каникулы, еле терпела этот тягучий период единения с родней: глазки – долу, девичья скромность, трогательная покорность. Но сокращая под любым предлогом семейное общение, вырывалась на свободу и вовсю упивалась бесконтрольностью, чтобы успеть надышаться, навпечатляться, насладиться молодой свободою. Пожалел ее Меркурий – помог как-то справиться с учебой, вытесненной ее активной личной жизнью. «Гюльчатай» вернулась потом на родину, став истой дочерью Востока, но ностальгию свою изливала в письмах ко мне и по праздникам –  Алексееву, помня добро и поддержку в ее лихую пятилетку.

…А потом случилась история с сиреневой головой. У Алексеева были красивые  волосы, но абсолютно седые и изрядно облетевшие, чем предательски подводили рьяно молодящегося их хозяина. Пришла как-то на занятия и сразу – новость: меня ищет секретарь деканата, Г.П. вызывает. Но не успела, посередине лекции он пришел за мною сам. Не подозревающая ни о чем, напряглась. Зашли в кабинет декана. Жду. «Ну, скажи, это ты заставила уважаемого человека, заслуженного преподавателя выкраситься чернилами и ходить с фиолетовой головой, как баклажан?» Чуть сознание не потеряла от такой  новости-упрека! «Я? Да я его даже не видела и ничего не знаю об этом!» –  «Ну, а два факультета говорят, что он по твоей  милости так преобразился… в ультрамаринового…»

Пришлось заверять декана и давать честное слово советской студентки, что не имею отношения к эстетическим поискам и новому имиджу  «уважаемого и заслуженного». Закончили беседу миром. Смотрю, а в глазах декана  смешливые огоньки-бесята светятся, сам готов расхохотаться, но блюдет себя из последних сил. Он-то  взрослый, да к тому ж, мужчина, ему все понятно, не то, что мне, дурочке маленькой, книжной, мамой к взрослой жизни не подготовленной, особенно, в той, самой интересной, ее части. Пришлось познавать самой – давалось трудно…

Вообще-то, Алексеев был вполне выраженный меркурианец, если в паспорт не смотреть: на иностранных языках говорил, родным эпистолярным владел – графомански, но пылко и искренне, был быстроходен и коммуникабелен. Этакий пожилой Гермес! Но Меркурий все же периодически покидал фиолетовую голову, и тогда наступала безвременная и отягощенная фаза Луны без курса, и Звезда персикового цвета затмевала разум от любви, будоражила игру подсознания. Он метался: то молил об очередной фотосессии, то что-то говорил о дальних путешествиях, то заваливал портретами и подарками, то вдруг знакомил с женой и навязывал дружбу своего взрослого сына, который тоже был в растерянности от неуместной настойчивости отца…

Прошли годы, и мой испуг постепенно перерос в благодарность и теплую память об этом человеке, который еще много лет писал стихи, письма, длинные послания-баллады и до последних своих дней интересовался моей  судьбой…  Меркурий бывает разным…

…Пронеслись шумным разноцветьем студенческие годы, оставив мозаику ярких  впечатлений и легкую грусть по той поре. Розовые очки постепенно меняли цвет, взрослая жизнь звала и приглашала в свои путешествия.

Юность, звонкая, прекрасная и обещающая счастье! Спасибо тебе за все! Спасибо за твой оптимизм и запас сил и энергии, который ты подарила, и он помогал еще долгие годы жить, пока не подсели батарейки, и взрослые  вихри не закрутили в своих сложных спиралях. Спасибо за безусловность чувств и первозданность отношений, за твои ошибки и открытия! И за то, что помогла понять: любовь защищает ото всего!

А что ж наш Меркурий? Он так щедро дарил нам радость общения, помогал учиться, путешествовать и двигаться к постижению истины. И какая разница – какой он и где стоит? Никто никому не равен! Все мы – разные, и каждый – своя вселенная, отдельный микрокосм. И пусть не только разум, но сердце и душа ведут нас в жизни и друг к другу, ну, а если что – Звезды помогут!

Чувствую: опыт почти пришел, мудрость тихо подкрадывается… Но что с этим делать? Успеть бы правильно воспользоваться… «Пусть былое уходит, пусть придет что-нибудь…»

Молодой, смышленый, резвый Меркурий, спасибо тебе! И прошу: не покидай! Помогай думать, мыслить, познавать, ведь надо успеть еще так много сделать и так много сказать, ничего не забыв!

Перед тем, как замолчать, надо ж и наговориться, не скупясь на добрые слова…